Выставка художника Игоря Рязанцева "Прописка в Петербурге"

В эпоху, когда искусство всё чаще обращается к мультимедийным технологиям, лабораторным экспериментам и социальным практикам, появление направления с собственным манифестом, философией и запатентованной техникой свидетельствует о том, что живопись по-прежнему способна обновляться изнутри, не порывая с традицией, но находя для неё принципиально новое выражение.
Сам художник выступает под творческим псевдонимом Rene Reza, что переводится как «заново рождённый». «Открыв филумизм, я начал новую жизнь. Это и есть моё предназначение», - говорит он. И действительно, с момента официального открытия нового стиля в 2011 году творческая биография Рязанцева получила совершенно новое развитие.Слово «филумизм» происходит от латинского filum - нить. И это тот редкий случай, когда название исчерпывающе описывает метод: художник не пользуется кистью, а выдавливает акриловую краску из медицинского шприца, укладывая её на холст тонкими цветными струнами. Ширина иглы варьируется, создавая перепады толщины и объёма от едва заметной паутинки до плотного рельефного жгута. На чёрном загрунтованном холсте эти нити сплетаются в подобие рельефного панно, где изображение буквально вырастает из материи краски, а не наносится поверх неё. В одном из интервью Рязанцев сделал важное признание: «Только через три года я понял, что иголочку нужно немного сломать, чтобы краска шла правильно, так, как я себе это представляю». За этой технической деталью скрывается целая философия: искусство здесь не сводится к сиюминутному порыву или случайности, оно требует ремесленного терпения, почти алхимического поиска верной пропорции между материалом, инструментом и замыслом.
В основе филумизма лежит простая и одновременно глубокая мысль: всё в мире связано со всем. Художник убеждён, что нас окружают невидимые нити, которые соединяют людей, события, прошлое и настоящее. Даже то, что кажется оборванным и утраченным, продолжает существовать где-то в бесконечности, просто мы не всегда можем это увидеть или почувствовать. Своими работами Рязанцев пытается сделать эти связи видимыми, протянуть нить от творца к зрителю, от идеи к воплощению, от чувства к образу.
Интересно, что само название направления содержит в себе красивую игру слов. Латинское filum переводится как «нить», а восходящее к тому же корню английское feeling означает «чувство». Получается, что нить филумизма — это не просто красочная струна на холсте, но и проводник эмоций, переживаний, всего того, что невозможно выразить словами, но можно передать через прикосновение к искусству. «Филумизм - это недостающая инъекция в современное искусство. Ибо в нашем случае нить художника тянется из шприца и ложится на холст», — говорит Рязанцев.
В своих работах художник опирается на теорию струн - одну из самых красивых и загадочных гипотез современной физики, изложенную в 2004 году американским учёным Бартоном Цвибахом в его труде «Начальном курсе теории струн». Согласно этой теории, всё в мире состоит из мельчайших вибрирующих нитей. Рязанцев нашёл для этой научной идеи художественное воплощение. «Нас всех в школе учили, что всё состоит из атомов. Атом в переводе с греческого - "неделимый". Оказалось всё делится, да ещё как делится: на электроны, протоны, элементарные частицы и в конце концов на струны. Струны - это некие гуттаперчевые ниточки, основы мироздания, его первые кирпичики. Собственно из этих кирпичиков и состоят мои работы», - объясняет он. Так наука и искусство в филумизме идут рука об руку, помогая по-новому взглянуть на мир и наше место в нём через самые разные сюжеты и образы.
На выставке «Прописка в Петербурге» представлено множество абстрактных работ. Эти сложные, ритмически организованные переплетения цветных нитей то скручиваются в тугие спирали, то расходятся волнами, то собираются в причудливые фигурные фрагменты, напоминающие технику миллефиори (итал. «тысяча цветов») в мозаичном муранском стекле. Перед зрителем предстаёт современная шпалера, где вместо окрашенных шерстяных нитей использованы невесомые акриловые струны. Мастер мыслит не столько категориями фигуративной живописи, сколько категориями орнамента, узора, бесконечного повторения и вариаций мотивов. Эти работы, пожалуй, ближе всего подходят к чистой идее филумизма: здесь нет сюжета, нет персонажей, есть только нити, которые связываются друг с другом, образуя материю, точь-в-точь как в теории струн, вдохновившей художника на создание его уникального метода. В этих абстрактных композициях угадывается стремление передать первооснову бытия, тот миг, где хаос превращается в космос, где из переплетения бесчисленных «гуттаперчевых ниточек» рождается упорядоченная вселенная. Особенно выделяется работа «Репетиция вечности» (2018), где на фоне таких орнаментальных фрагментов в сиянии серебра и золота проступают полумесяц и солнечный круг - древние символы цикличности времени, вписанные в саму ткань мироздания.

В этом же абстрактном ключе решены полотна из серии «Великий шёлковый путь», часть которых представлена на выставке. Рязанцев называет этот проект «арт-википедией» и работает над ним с 2016 года. «Нити тутового шелкопряда на долгие столетия связали между собой континенты. В арт-энциклопедии "Великий шёлковый путь" я совмещаю их с нитями филумизма», — рассказывает художник. Здесь древние торговые пути, соединившие когда-то Восток и Запад, обретают художественное измерение. И одна из первых работ цикла — «Рассвет» (2016).
В верхней части полотна жёлтые и красные нити укладываются полукругом, словно диск солнца, поднимающийся над горизонтом. Его отражение в нижней части картины расходится зыбкой рябью, кажется, что светило дрожит в воде и вот-вот растает, подвластное движению волн. К жёлтым и красным нитям здесь примешиваются глубокие лазуритовые оттенки и это не случайный выбор. Лазурит был одним из первых драгоценных товаров, ради которых прокладывались торговые пути, позже ставшие Великим шёлковым путём. Задолго до того, как по этим дорогам повезли шёлк, существовал «Лазуритовый путь», связавший Центральную Азию с Ближним Востоком, Египтом и Индией. Сочетая синие нити лазурита с золотистыми нитями цвета неокрашенного шёлка, Рязанцев создаёт не просто пейзаж, но полотно, хранящее память о древних караванах, везущих драгоценный синий камень и шелковые ткани через пустыни и горы.
Однако филумизм не исчерпывается абстракцией. Среди работ, представленных на выставке, особого внимания заслуживает целый ряд фигуративных полотен, каждое из которых по-своему раскрывает возможности метода. И начать этот разговор стоит с самой знаменитой работы мастера - портрета Григория Распутина, созданного в 2013 году.
Он занимает в экспозиции центральное место и по своему масштабу, и по той энергетике, которую ему приписывают зрители. Художник использовал здесь холст, акриловые нити и сусальное золото, и это сочетание рождает поразительный эффект. Лик Распутина, проступающий из марева золотистых нитей, дрожащего и неоднородного, словно фон византийских мозаик, решён почти иконописно. Он вызывает в памяти древние образы Христа Вседержителя на золотом фоне, где лик становится окном в иной мир. Сходство это не случайно - Рязанцев писал портрет под сильнейшим впечатлением от посещения музея старца в селе Покровском, на его родине, и стремился передать не столько внешность исторического персонажа, сколько ту необъяснимую силу, которую одни называли святостью, а другие - бесовщиной. На золотом фоне проступает герб Российской империи и инициалы «Н II» - отсылка к императору Николаю II, с которым Распутин неразрывно связан в исторической памяти. Рязанцев создаёт образ, далёкий от хрестоматийных изображений «старца», в нём нет ни демонизации, ни попытки его канонизировать. Это скорее стремление заглянуть за кулисы исторического мифа, увидеть человека, ставшего заложником собственной легенды. Иконописная торжественность золотого фона вступает в напряжённый диалог с почти физически ощутимой плотью лица, прорезанной глубокими тенями, и в этом контрасте рождается образ сложный, не поддающийся однозначной трактовке.
В совсем иной эмоциональной тональности решена работа «Роза» 2016 года.
На поверхности холста проступает женское лицо, решённое в сдержанной, почти монохромной чёрно-белой гамме, словно остановившийся кадр старой киноплёнки, образ из немого кино, застывший во времени. Но к губам героиня подносит розу. И этот цветок вспыхивает ярким, насыщенным алым цветом, единственным цветовым акцентом во всей композиции. Контраст между аскетичной проработкой лица и чувственной, вызывающей краснотой розы создаёт напряжение, в котором угадывается целая драма. Может быть, это история о страсти, прорывающейся сквозь внешнюю холодность, а может быть, о красоте, которая одновременно и расцветает, и увядает в руках у своей обладательницы. Акриловые нити, из которых соткан цветок, лежат особенно плотно, почти рельефно, кажется, что розу действительно можно взять с холста, настолько она осязаема.
В «Пьянящем аромате» 2016 года тема цветка получает новое развитие.
Чёрной линией очерчен изящный силуэт девушки, в руках у неё роза. Сам силуэт не залит цветом, он остаётся прозрачным, почти призрачным, сотканным из воздушной паутинки разноцветных волокон. А вот роза пронизана изнутри сложным абстрактным узором - плотным переплетением нитей, которые словно пульсируют, сверкают, живут собственной жизнью. Этот вибрирующий орнамент притягивает взгляд, как и детально выписанная бутылка со стилизованными бликами, орнаментально лежащими на поверхности стекла, и разбитый стакан. Девушка же словно растворяется в ощущениях, отступает на второй план. Пьянящий аромат здесь - это, конечно, не столько запах вина или цветка, сколько само опьянение жизнью, чувственностью, красотой, которое пронизывает всё полотно и заставляет реальность расплываться, терять привычные очертания.
Тема разбитого стекла, вообще, проходит через многие работы мастера лейтмотивом.
В «Натюрморте с попугайчиками» 2016 года два попугая словно ведут безмолвный диалог: один сидит в клетке, второй, точно такой же, расположился рядом. Композиция отсылает к традиции фламандских натюрмортов, где попугай символизировал богатство и экзотическую роскошь, а очищенные лимоны и изящные бутыли напоминали о быстротечности удовольствий. У Рязанцева рядом с клеткой - бокал, фигурные бутылки с коньяком и лимон, который кажется стеклянным и тоже покрыт сеткой трещин. Сами сосуды и бокалы также испещрены кракелюрами, стекло повреждено, но еще не рассыпалось. Художник использует здесь сусальное золото, и его благородное, неподвластное времени сияние соседствует с хрупким, уже потрескавшимся стеклом, напоминая о бренности мира и о том, что наслаждение и разрушение всегда идут рука об руку.
Одна из последних работ, связанных темой разбитого стекла, - «Первое свидание», выполненное в 2024 году.
Два разбитых бокала, из которых так и не вылилось вино, и три розы, стоящие в разбитой вазе, - сюжет, на первый взгляд, рассыпавшейся вдребезги надежды: свидание не состоялось, прекрасное разрушено, любовь растаяла без следа. Однако вино не пролилось и розы продолжают цвести, несмотря ни на что. Для художника разрушение никогда не бывает окончательным. Связи, те самые «гуттаперчевые ниточки», о которых он говорит в каждом интервью, удерживают мир от того, чтобы рассыпаться в прах. Первое свидание - это всегда риск, всегда возможность боли, но это и обещание чего-то нового, что непременно прорастёт сквозь осколки.
Сам художник сопроводил эту работу стихотворением, которое раскрывает её внутренний смысл:
Соединились половины.
Две разности слились в одно.
Смешались планы на картине,
Три алых розы и вино.
Эфирный верх в дуальной позе.
Напротив бурного партнера,
Где пламень отдан только розе,
А лед сокрыт текстурой флера.
У основания бокалы,
В них сфера белого вина.
Разделена на два портала,
Где два начала и два дна.
Раздвинув плен стеклянной формы,
Вздохнув свободой наконец,
Мол содержание без формы,
Есть прихоть любящих сердец.
Пройдет мгновенье, разойдутся,
Две плоскости, продолжив путь.
Но в этот миг переплетутся,
Их судьбы принявшие суть.
И то мгновенье в вечном мире,
Продлится вечность для двоих,
Как на хмельном роскошном пире,
В дали от прелестей мирских.
Так будет пусть хотя бы в лире.
(И на холсте моей картины).
В этих строках - та же диалектика слияния и разрыва, вечности и мгновения, что и в живописной работе. Две плоскости, два начала, две судьбы, и они расходятся, чтобы продолжить свой путь, но в тот краткий миг, запечатлённый на холсте, они переплетаются навсегда. И в этом, пожалуй, и заключается главный смысл филумизма: всё в мире связано со всем, и даже разбитое, распавшееся, утраченное продолжает существовать в иной форме - в памяти, в искусстве, в той самой «лире», о которой пишет художник.
Если «Первое свидание» завершается упоминанием «лиры» - поэтического слова, то «Романс» 2016 года подхватывает эту линию, но уже на языке музыки.
На тёмном фоне проступает светлый, почти призрачный силуэт женщины с гитарой, а вокруг него разбросаны цветные пятна, как будто звуки, извлекаемые из струн, обретают зримую, цветовую плоть. Это полотно отсылает к древней идее «музыки сфер», впервые сформулированной Пифагором и позднее развитой Аристотелем, - представлению о том, что само движение небесных тел порождает неслышимую, но вечную гармонию. У Рязанцева эту космическую музыку творит не вселенная, а человек с гитарой, но суть остаётся той же: невидимые вибрации, будь то звуковые волны или акриловые струны, связывают земное и небесное, временное и вечное.
Отдельного упоминания заслуживает работа «Тысяча и одна ночь», в которой филумизм раскрывает свои почти кинематографические возможности.
Вибрирующие тёплые нити цвета песка и бирюзы на чёрном фоне холста создают образ древнего города, где архитектурные формы словно сплетены из того же материала, что и миражи пустыни. При прямом взгляде на холст зритель видит лицо джинна, поднимающегося из волшебной лампы, и сам он, и орнаменты вокруг него имеют вид волнистого дымка, лёгкой туманной дымки, словно действительно волшебное облако, готовое в любой момент развеяться. Но стоит сместиться на сорок пять градусов в сторону, и сквозь этот туман начинают проступать очертания древнего Багдада - города, разрушенного монголами в XIII веке и с тех пор существующего скорее в культурной памяти человечества, нежели в реальности. Этот оптический эффект, достигнутый за счёт разной толщины и направления акриловых нитей, превращает полотно в притчу о времени и памяти. Прошлое не исчезает, оно лишь накладывается на настоящее, проступая сквозь него.
Этот эффект мерцания, просвечивание одного образа сквозь другой, эта игра с восприятием невольно заставляет задуматься о глубинных корнях филумизма. Впрочем, корни эти уходят не только в метафизику и квантовую физику. При внимательном взгляде нетрудно обнаружить, что нить этого направления тянется к нескольким ключевым фигурам авангарда XX столетия. Первая и, пожалуй, самая очевидная параллель - Михаил Ларионов и его лучизм, провозглашённый в 1913 году в манифесте «Лучизм». Он исходил из идеи, что художник должен изображать не сам предмет, а отражённые от него цветовые лучи. «Цель живописи - в передаче четвёртого измерения, где властвуют иные живописные законы и приёмы. Художник должен изображать не сами предметы, а отражённые от них цветовые лучи; передавать на полотне впечатления, возникающие от встречи в пространстве перекрещивающихся световых и энергетических лучей различных предметов», - писал Ларионов. Он сравнивал этот эффект с миражом, возникающим в раскалённом воздухе пустыни, который «стирает те границы, которые существуют между картинной плоскостью и натурой». Рязанцев, заменяя световые лучи акриловыми струнами, делает, по сути, то же самое. Он пишет не лицо Распутина или очертания розы, а те незримые связи, которые удерживают форму предмета в мировом пространстве. Разница в том, что лучизм оставался игрой на плоскости, тогда как филумизм создаёт реальный, физически осязаемый рельеф. Связи, о которых говорит Рязанцев, можно потрогать пальцами, и художник, нарушая музейные табу, это поощряет: «Я, в отличие от музеев и галерей, разрешаю трогать свои работы. Человеческие органы чувств так устроены, что что-то плохое мы трогать не будем. Если людей тянет к этому, значит какой-то позитив, светлая энергия там есть».
Другая, не менее важная линия родства ведёт к Павлу Филонову, возможно, самому загадочному из русских авангардистов. Филонов требовал от художника «сделанности»: картина должна была прорастать, как живой организм, из каждой своей точки красочной поверхности. Его аналитическое искусство отрицало импрессионистическую лёгкость, быстрый мазок, случайность. Каждый сантиметр холста надлежало прожить и проработать с той же тщательностью, с какой природа строит клетку за клеткой. У Рязанцева этот принцип доведён почти до буквального воплощения. Он не наносит краску сверху, не закрывает холст плоскостью цвета, он именно строит изображение нить за нитью, слой за слоем. Красочные нити художник укладывает слоями, и на некоторых работах их количество достигает полусотни. Холст превращается в сложно организованный рельеф из краски, где изображение не написано, а словно выращено из множества переплетённых струн. Филонов называл свой метод «органической формулой», Рязанцев мог бы назвать свой «струнной формулой». Суть остаётся той же: картина здесь не окно в иллюзорный мир, а самостоятельный объект, живущий по законам, родственным законам природы.
Сравнение с Джексоном Поллоком также неизбежно при взгляде на любую технику, отказавшуюся от кисти, но оно требует существенной оговорки. Поллок разбрызгивал и разливал краску по расстеленному на полу холсту, превращая процесс живописи в подобие шаманского танца. Его «дриппинг» - это разбушевавшаяся стихия, выплеск бессознательного. Рязанцев тоже отказывается от кисти, но результат оказывается противоположным. Там, где у Поллока - вихрь случайных пятен и линий, у Рязанцева - методичное, почти медитативное плетение. Хаос американского абстрактного экспрессионизма здесь укрощён, превращён в орнамент, в ритмически организованную структуру. Это скорее восточный ковёр или византийская мозаика, нежели взрыв эмоций.
Что касается Василия Кандинского, то здесь родство угадывается не в приёмах, а самом способе мыслить. В своём программном труде «О духовном в искусстве», созданном в 1911 году, Кандинский утверждал, что цвет и форма обладают собственной духовной вибрацией, что абстрактная композиция способна пробуждать в зрителе те же чувства, что и музыка. Он искал универсальный язык, понятный душе напрямую, минуя рассудок. Рязанцев, в свою очередь, исходит из представления о «ниточках» как первооснове бытия. Его убеждённость в том, что картина способна излучать позитивную энергию, - это, по сути, та же вера в способность искусства входить в созвучие с внутренним миром человека. «Я в картинах не применяю коричневый цвет - убираю негатив», - говорит художник. За этим замечанием стоит то же стремление очистить живопись от всего случайного, наносного, дисгармоничного, что двигало и Кандинским, и многими другими мастерами ушедшего века.
Признание пришло к мастеру благодаря его уникальной технике и последовательной философии. Многочисленные международные выставки, включая Salon des Beaux-Arts 2017 года в парижском Carrousel du Louvre, персональная выставка «Связующие нити» в музее современного искусства «Эрарта» в 2021 году, попадание в 2018 году в Книгу рекордов Гиннесса в номинации «Единственный в своём роде» как создатель уникальной техники, передача работы «Непобедимая Россия» в дар Государственному историческому музею и стабильный интерес коллекционеров – всё это говорит о том, что филумизм состоялся не как локальное явление, а как направление, находящее отклик у самой разной аудитории. Секрет этого успеха, вероятно, кроется в редком сочетании качеств. С одной стороны, техника Игоря Рязанцева эффектна, зрелищна и доступна для понимания даже неподготовленному посетителю, цветные переплетающиеся нити завораживают сами по себе, ещё до того, как зритель начнёт вникать в теорию струн. С другой стороны, за этой внешней эффектностью стоит продуманная концепция, позволяющая выстраивать сложные параллели с историей искусства XX века - от Ларионова до Поллока, от Филонова до Кандинского.
Выставка «Прописка в Петербурге» в галерее Елены Цветковой – это важный шаг в укоренении филумизма на петербургской почве, в городе, который сам по себе является сложнейшим переплетением исторических нитей, архитектурных струн и человеческих судеб. Виток за витком, струна за струной — Рязанцев вплетает свои «гуттаперчевые ниточки» в культурную ткань Северной столицы, напоминая о главном принципе, сформулированном им самим: «Путь этой нити и есть путь Филумизма». Путь, который начинается от первой искры замысла, проходит через шприц и иглу, ложится цветной струной на холст и тянется дальше - к зрителю, к его чувствам и подсознанию. Именно из таких невидимых, но прочных связей и состоит то, что мы называем искусством, - искусством, в котором материальное и духовное, научное и поэтическое, вечное и сиюминутное сплетаются в неразрывное целое. Достаточно лишь протянуть руку и прикоснуться к нитям, пульсирующим на холсте.
