Выставка «Связующие нити символизма»

Лезина Юлия Валерьевна
Сотрудник научно-просветительского отдела Государственного Эрмитажа, специалист по Дальнему востоку, Китаю и Японии.

Арт-салон «Дипломатия искусства»

Выставка «Связующие нити символизма»

Нити и грани: древние образы в языке современного искусства

Творчество Игоря Рязанцева, Игоря Литвинова, Станислава Соболева, Натальи и Дмитрия Саморуковых, Владимира Силина, Анатолия Сысоева

Любая эпоха рождает свой художественный язык, но за ним всегда стоят образы, которые старше самого искусства. Спираль и мандала, солярный круг и древо жизни, цветок, распускающийся навстречу свету, и движение мира к обновлению – эти архетипы возникли в мифах и ритуалах, в первых попытках человека осмыслить устройство мира, и с тех пор не исчезают, лишь меняют материал и язык. Наскальная живопись и буддийская мандала, средневековый крест и ренессансный купол – каждый раз один и тот же архетип проступает сквозь иные техники и материалы, в иной культуре, в ином веке.

В русском искусстве наиболее ярко эта работа с вечными образами раскрылась в творчестве Николая Константиновича Рериха (1874-1947). Рерих – художник-символист, для которого живопись была не изображением мира, а знаковой системой. В его полотнах гора, дерево, орнамент и даже цвет становятся живописными иероглифами, где слиты видимое и невидимое, образ и смысл. За каждой формой стоит смысл, который нельзя свести просто к пейзажу. Эти образы говорят об устройстве вселенной, о невидимых энергиях и первоосновах, из которых соткано всё сущее, и потому каждая его картина читается не как вид, а как послание, обращённое к зрителю всех эпох о том, что человек лишь часть великого порядка вещей и его задача хранить и приумножать красоту мира. Именно Рерих сделал символ «несущей» конструкцией своего искусства, а не просто мотивом, и показал, что вечные образы способны звучать на языке живописи нового времени, оставаясь при этом неизменными по сути.

Наследие Рериха подхватили и художники нового поколения. Так, живописец Игорь Владимирович Рязанцев создал собственное направление филумизм. То, что начиналось как многолетний творческий поиск одного человека, в 2011 году обрело официальный статус – Рязанцев получил патент на уникальную методику, став первооткрывателем нового стиля живописи. С этого момента филумизм перестал быть личным экспериментом и стал направлением со своим манифестом и философией, сам же художник стал единственным в мире носителем метода, что позже было отмечено Книгой рекордов Гиннесса в номинации «Единственный в своём роде». В 2017 году Рязанцев представлял Россию на выставке Salon des Beaux Arts в Карусели Лувра в Париже и стал единственным русским художником, чьи работы были представлены в Лувре за последние тридцать лет. Само имя направления подсказывает её суть, ведь «филумизм» происходит от латинского filum, «нить». Художник не пользуется кистью, а выдавливает акриловую краску из медицинского шприца, укладывая её на холст тонкими цветными струнами. Ширина иглы варьируется, и от этого меняется характер линии: где-то она звенит едва заметной паутинкой, где-то ложится плотным рельефным жгутом. Изображение не наносится поверх поверхности, а вырастает из самой материи краски, как рельефное панно.

В основе филумизма лежит простая и одновременно глубокая мысль. Всё в мире связано со всем. Художник убеждён, что нас окружают невидимые нити, которые соединяют людей, события, прошлое и настоящее. Даже то, что кажется оборванным и утраченным, продолжает существовать где-то в бесконечности, просто мы не всегда можем это увидеть или почувствовать. Своими работами Рязанцев пытается сделать эти связи видимыми. Он создаёт особое замкнутое пространство, где одно перетекает в другое и ничто не существует само по себе. Каждая струна краски передаёт скрытую от глаза духовную энергию объекта и события, его подлинную суть, невидимую глазу. Точно так же в древности о единстве мира говорили мандалы и пентаграммы, где круги и переплетения линий показывали единство всего сущего. Рязанцев выстраивает свой собственный космос из переплетённых нитей, словно ткань мироздания, сотканную  из духовных связей. Но в названии нового направления скрыта и вторая половина замысла. Родственное filum английское слово feeling означает «чувство», и эта игра слов оказывается ключом ко всему направлению. Нить филумизма оказывается не просто красочной струной на холсте, а проводником эмоций и переживаний. Эти чувства не случайны, они идут из глубины тех самых вечных образов, открытых человечеством на заре времён. В этом филумизм ближе всего к символизму и к Рериху, у которого чувство неотделимо от символа, а символ от энергии мироздания. Поэтому каждая нить соединяет зрителя не столько с картиной, сколько с первоосновами мира, и каждая струна краски звучит как отголосок вечных образов.

Целая серия абстрактных композиций раскрывает особенность филумизма – способность передавать внутреннее движение чувства, которое ведёт зрителя к древним символам и архетипам, общим для культур самых разных эпох. Пространство выставки выстраивает особый диалог со зрителем, где абстрактные композиции перестают быть просто формальными экспериментами и становятся языком, на котором художник говорит о фундаментальных структурах бытия. В основу этих композиций легла схема мандалы, вечно движущийся круг мироздания, древний образ Вселенной, переложенный на язык акриловых нитей.

Мандала с древности служит образом космоса, заключенного в схему. В её кольцах заключено вечное движение, которое ведёт мир то к расцвету и развитию, то к увяданию. Художник воссоздаёт этот древний круг языком своего метода. Каждая мандала у него соткана из сотен и тысяч нитей, и взгляд, двигаясь от внешнего кольца к центру, словно погружается в этот космос всё глубже. Пишет он их на чёрном холсте, слоями, иногда более чем в пятьдесят слоёв, вплетая сусальное золото, отчего круг словно светится изнутри. Издалека такие работы выглядят как драгоценный гобелен, вблизи же раскрывается вся фактура из тысяч переплетённых нитей. В работах Рязанцева мандала из созерцательной схемы превращается в живую модель космического порядка, где движение встроено в саму форму.
В картине «Репетиция вечности» орнаментальная ткань полотна становится пространством проявления древних фундаментальных образов. На фоне вибрирующих нитей, сплетённых в плотный ритмический узор, в сиянии серебра и золота проступают полумесяц и солнечный круг, воплощающие цикличность времени. Полумесяц и солнечный диск образуют мандалу, древнее колесо времени, где свет и тень, день и ночь, рождение и угасание вечно сменяют друг друга. Контраст холодного серебра и тёплого золота подчёркивает эту дуальность и в то же время неразрывную связь, в которой одно не существует без другого.

Но колесо времени не только хранит порядок смены дня и ночи. В нём есть точка, где тьма впервые уступает свету и мир рождается заново. Этому мигу посвящена работа «Рассвет». Жёлтые и красные нити укладываются в верхней части полотна полукругом, словно диск солнца, поднимающийся над горизонтом, а его отражение в нижней части расходится зыбкой рябью. К жёлтым и красным нитям здесь примешиваются глубокие лазуритовые оттенки. Солнце над горизонтом и его трепещущее отражение в воде замыкаются в единое кольцо, и это кольцо читается как мандала, проекция рождения мира. Мандала в „Рассвете“ построена на зеркальном повторении верха и низа композиции, солнце и его отражение в первозданном океане обращены одно к другому, как две половины одного целого. Так мандала предстаёт вечно длящимся процессом, в котором каждый рассвет становится архетипом рождения мира и повторяет первый день творения.

Таким образом, абстракция филумизма оказывается не декоративной игрой узора, а путём, на котором художник выходит к архетипическим формам, общим для всего человечества. В этом смысле филумизм не просто новый метод живописи, но способ восстановления утраченной связи между современным сознанием и тем глубинным слоем образов, на котором выросли все культуры мира.

Этот мир универсальных знаков проявляется и в изображении реальных городов. Здесь путь художника прямо перекликается с наследием Николая Рериха, который соединил живопись с реальным путешествием. Он, посетивший Гималаи, Центральную Азию и Монголию, всю жизнь видел в странствии не смену пейзажей, а духовное восхождение к истокам культуры. Так и у Рязанцева серия, посвящённая городам мира, становится путешествием не по карте, а по слоям единой памяти человечества,  где каждый город открывает новую грань древнего образа.

Одна из серий картин посвящена городам мира, и мандала ложится в основу композиции каждого полотна. Художник переносит в изображение городов её язык,
её схематичность, закрученную композицию и цветовые сектора. Переплетения нитей позволяют передать многофактурность городского мира, словно в пространстве полотна открываются энергетические порталы, сквозь которые проступает город разных времён, древний и современный, существующий одновременно. Нити стягивают улицы, купола и силуэты в единую энергетическую структуру, город перестаёт быть просто местом на карте, превращаясь в символ, в мандалу, сотканную из потоков самой жизни. Серия охватывает символы как восточной, так и западной культуры, и один из её разделов посвящён арабскому миру. Это не географический отчёт и не этнографический альбом, а попытка передать само ощущение Востока с его зноем, сказочностью, бездонной синевой ночного неба и слепящим золотом песков. На фоне разноцветных нитей проступают знаки и образы, безошибочно узнаваемые с первого взгляда, – караван верблюдов, пересекающий бесконечное пространство пустыни, лошади, взметающие песок тяжёлым галопом, кальяны, испускающие благоуханный дым, минареты, врезающиеся в небо тонкими иглами. В этих работах Рязанцев не документирует Восток, а воссоздаёт то представление о сказочном Востоке, которое рождается в мечтах, – Востоке из «Тысячи и одной ночи» с героями из древних волшебных сказаний.

Другая группа картин серии переносит зрителя в Европу. Прага встречает куполом барочного костёла Святого Франциска Ассизского и готическими шпилями собора Святого Вита. Здесь образ города также проступает не как документальная зарисовка, а как застывшая музыка, в которой возносящиеся в небеса вертикали зданий словно являются земным воплощением неземной, возвышенной красоты. В одной из картин на небесах парят циферблаты, словно напоминание о времени, которое эти соборы отмеряют уже на протяжении столетий. Циферблат воплощает символ вечности, которую хранят в себе эти древние стены. Человеческая жизнь коротка, поколения сменяются, но искусство переживает своего создателя, а красота оказывается прочнее всего преходящего.

Если в «Праге» сам город предстаёт хранителем времени, то Италия раскрывается через другой архетип, защитника-человека. Им становится Давид, воплощенный Микеланджело в легендарной статуе, юный воин с пращой, победивший великана. Художник многократно повторяет фигуру на одном полотне, и каждый вариант представляет новое состояние образа, от чистого контура с геометрическим орнаментом до фигуры, наполнившейся цветом, узором и объёмом. Так Давид обретает плоть, а вместе с ней и своё предназначение, он встаёт на страже порядка и мира, воплощая ренессансную веру в человека разумного и прекрасного. Микеланджело высек своего Давида из мрамора, Рязанцев создаёт своего из акриловых нитей, но оба говорят об одном, о рождении образа защитника, который осознаёт свое предназначение.

Этот архетип воина не принадлежит одной Европе. Из Италии взгляд художника переносится на Восток, в Индию, где защитник встречается в ином обличье. Индия в этой серии предстаёт в диптихе через образ многорукого божества-защитника, восседающего на тигре. Многочисленные руки божества сжимают оружие и цветы лотоса, а ездовым животным служит хищный зверь с горящим золотым взором. Многорукое божество словно выступает архетипом единства созидания и разрушения, глубоко укоренённого в индийской философской мысли, где мир не создан однажды, а вечно рождается и уничтожается в ритме космического танца. Рука, держащая лотос, и рука, сжимающая оружие, – две стороны одного, где жизнь и смерть не противостоят друг другу, а друг друга порождают.

Россия тоже становится частью этого мирового пути, ей посвящены 2 работы. На первом полотне (2016) изображен храм с луковичными куполами. Над куполами парят голуби, и их силуэты с распахнутыми крыльями кажутся почти невесомыми, как будто птицы только что поднялись с колоколен и застыли в вечности. Эта работа воплощает образ России как страны тишины и света, где над землей сияют купола, а голубь, являющийся символом мира с древности, витает над землёй, не нарушая покоя. «Непобедимая Россия» (2023) – работа иного масштаба и иной интонации. На полотне предстаёт грозный храм, напоминающий Храм Христа Спасителя в Москве, но купола его умножены, многократно повторены, словно небесное воинство в шлемах выстроилось в лучах рассветного солнца. Нити, выложенные плотными золотыми и багряными жгутами, создают эффект сияния над храмом, но не просто солнечного света, а света, в котором сплетаются вся мощь и сила жизни. Над этим светом распростёрты крылья голубя-защитника, озарённого так, что тьма не может к нему прикоснуться. И от этого сияния отлетают зловещие существа, выложенные тёмно-синими нитями, они стремительно удаляются от божественного света. Композиция прочитывается как космическая битва света и тьмы. Это мифологический образ, в котором заложен архетип священной крепости, держащей оборону. Зритель может прочитать это как притчу о государстве, о вере, о культуре и о всём том, что противостоит разрушению и остаётся нерушимым.

Так архетип защитника раскрывается на этих полотнах в лицах разных культур, воинов, городов и стран, вставших на защите прекрасного. Защита касается всего того духовного наследия и культурных ценностей, которые переживут поколения. На этом пути художника сопровождает дух Николая Рериха, всю жизнь защищавшего памятники человеческого духа, его Пакт о защите культурных ценностей 1935 года объявил сокровища культуры неприкосновенными в час войны и стал одной из основ международного права сохранения памятников. Рерих видел в культуре общий дом человечества, вечный и неприкосновенный, не подвластный ни войнам, ни границам.

Но если серия, посвящённая городам, – это большое путешествие, охватывающее континенты и эпохи, то в других работах Рязанцев сворачивает масштаб до отдельной сцены, одного сюжета, одного чувства. Здесь вместо целого мира – угол комнаты, стол, несколько предметов, но и в этом камерном пространстве вещи продолжают говорить на языке символов. Таков «Натюрморт с попугайчиками». Композиция отсылает к традиции фламандских натюрмортов, где попугай символизировал богатство и экзотическую роскошь, а очищенные лимоны и изящные бутыли напоминали о быстротечности удовольствий. У Рязанцева рядом с клеткой – бокал, фигурные бутылки с коньяком и лимон, который кажется стеклянным и тоже покрыт сеткой трещин. Сами сосуды и бокалы испещрены кракелюрами, стекло повреждено, но ещё не рассыпалось. Художник использует здесь сусальное золото, и его благородное, неподвластное времени сияние соседствует с хрупким, уже потрескавшимся стеклом, напоминая о бренности мира и о том, что наслаждение и разрушение всегда идут рука об руку.

Другой пример той же темы – «Первое свидание», выполненная в 2024 году. Два разбитых бокала, из которых так и не вылилось вино, и три розы, стоящие в разбитой вазе, – сюжет, на первый взгляд, рассыпавшейся вдребезги надежды: свидание не состоялось, прекрасное разрушено, любовь растаяла без следа. Однако вино не пролилось, и розы продолжают цвести, несмотря ни на что. Для художника разрушение никогда не бывает окончательным. Энергетические потоки цветных нитей удерживают мир от того, чтобы рассыпаться в прах. Первое свидание – это всегда риск, всегда возможность боли, но это и обещание чего-то нового, что непременно прорастёт сквозь осколки. В этом и состоит главная вера художника: мироздание само соткано из таких нитей, и пока они не рвутся, вселенная, как и человеческая жизнь, всякий раз возрождается из разрушенного.

Филумизм Рязанцева – не просто новая техника и не просто личный философский проект. Этот художник делает то, что мастера делали всегда, он работает с образами, которые старше самого искусства. Солярный круг и полумесяц, спираль и квадрат, цветок и голубь – все эти формы родились задолго до кисти, холста и шприца
с акриловой краской. Они вырастают из обрядов и ритуалов, из первых усилий человека постичь устройство вселенной. И с тех пор они не исчезают, лишь меняют материал
и язык. 

Если Рязанцев выходит к архетипам через акриловую нить, то есть и другой путь к тем же глубинным образам – через природу самого камня. Игорь Павлович Литвинов, огранщик драгоценных камней, идёт этим путём. Его инструмент – не кисть и не шприц, а ограночный станок, а его холст – самоцвет, в котором образ рождается не краской, а светом, преломлённым в гранях.

Литвинов продолжает традицию, уходящую корнями в глубокую древность – к глиптике, искусству резьбы по камню, которому 5 тысяч лет. Резные камни Месопотамии, камеи эллинистической Греции, скарабеи Египта, драгоценные камни с вырезанными именами Аллаха в мусульманской традиции – все они были способом вписать образ в камень, сделать минерал носителем смысла. Но если древний мастер резцом вырезал линии и рельеф, то Литвинов работает иначе: он не режет, а гранит. Образ у него складывается не из борозд и линий, а из фасет – плоских граней, каждая из которых поставлена под своим углом и по-своему отражает свет. Матовые грани на полированном фоне создают рисунок, который виден сквозь верхнюю плоскость камня. Свет преломляется, и из тонкой игры матового и полированного, из точного расчёта углов проступает изображение – парашют, якорь, цветок или руна.

И в этом отношении Литвинов – не одинокое явление, а часть мирового движения, которое за последние полвека радикально переосмыслило само понятие огранки.
Со времён Ренессанса до середины XX века задача европейского огранщика оставалась неизменной – сделать камень как можно более блестящим и сохранить как можно больший вес в каратах. Камень был носителем стоимости, а не смысла. Первым, кто прервал эту традицию, был немецкий мастер Бернд Мюнштайнер (1943–2024). В 1960-х годах он создал «фантазийную огранку», которая превратила самоцвет из гранёного камня в трёхмерный скульптурный объект, в котором свет не просто отражается, а танцует, рассеивается, собирается в потоки и создаёт внутри камня целые пейзажи. Литвинов же делает нечто иное, он превращает огранку в язык символов.  Его камни не абстрактны и не иллюстративны, они семантичны, и каждая грань создана не только для оптического эффекта, но и для того, чтобы через преломление луча проявился образ, несущий культурный код. Литвинов не делает просто блестящие камни, каждая его работа несёт смысл. "Моя страсть – создавать наполненные смыслом дизайны самоцветов", – говорит мастер. И в этом ключ к пониманию его коллекций: они не про блеск ради блеска, а про возвращение к архетипам через материю камня.

Самая масштабная серия Литвинова – коллекция «Защитники», посвящённая родам войск России. Каждый камень здесь – не просто символ рода войск, а самоцвет-талисман, в котором знаки и девизы военнослужащих воплощены в самой структуре камня. Камни посвящены ВДВ, спецназу, ВМФ, морской пехоте, пограничникам, ВВС, миротворцам, героям Отечества. В одних сквозь верхнюю грань проступают парашют и купол, в других – якорь и штурвал, в третьих – пограничный столб со звездой или силуэт истребителя. Один из камней, аметист с символикой ордена Мужества и буквой W в верхней части (знаком ЧВК «Вагнер»), имеет для мастера особый, трагический смысл: он посвящён памяти его сына Никиты, воевавшего в составе «Вагнера» и погибшего при освобождении Луганской земли в августе 2024 года. Завершает коллекцию камень «Безупречные» – чёрный кабошон, в центре которого образ круглого щита, а по кругу силуэты мечей и копий. Дизайн вдохновлён воинами из саги «Песнь льда и пламени», но в контексте коллекции обретает смысл архетипа идеального воина, преданного долгу. И это гимн всем, кто встаёт на защиту, не щадя себя и не жалея жизни. Во всех этих камнях Литвинов делает по сути то, что делали мастера древности  на инталиях-печатях. Он вписывает в камень знак принадлежности к определенному кругу, символ воинского братства, своеобразный оберег. Камень становится не украшением, а талисманом – носителем образа защитника жизни, одного из древнейших в человеческой культуре.
Коллекция «Счастливая жизнь» обращается к архетипу человеческой жизни и её этапам, каждому из которых соответствует свой камень, свой цвет и свой символ. «Младенчество» – белый кварц, символ кристальной чистоты, с невинной лилией в центре. «Детство» – зелёное стекло, цвет роста и веселья, с четырёхлистным «клевером счастья». «Молодость» – красный кварц, воплощение страсти и любви, с розой, священным цветком Афродиты. «Зрелость» – синее стекло, цвет стабильности и мудрости, с незабудкой, символом искренней любви и преданности. «Преклонность» – фиолетовый фианит, где цветок колокольчика символизирует счастливую старость, а куполообразная форма – связь с небесами.

Ещё одна грань творчества Литвинова – коллекция «Стихии», где древнейшая концепция четырёх первоэлементов, лежащая в основе и античной натурфилософии,
и восточных учений, и славянского миропонимания, находит отражение в геометрии граней. Земля предстаёт изумрудом, Воздух воплощен в кварце, Вода представлена в аквамарине. А в отдельной работе на бразильском топазе все четыре стихии образно объединены в одной композиции: дерево символизирует Землю, рыба – Воду, птица – Воздух, всполохи пламени – Огонь. Здесь геометрия граней не иллюстрирует стихию, а передаёт её динамику через саму структуру камня. Эта мысль о камне как хранителе стихий отзывается в рериховской традиции. Рерих верил, что минералы хранят память земли и энергетику места. Его гималайские полотна тоже посвящены на стихиям – земле, воде, небу и огню, и так же, как у Литвинова, стихия в его полотнах не фон, а действующее лицо.

Во всех этих работах Литвинов, как Рерих и Рязанцев, обращается к образам, которые уходят корнями в самую глубь человеческой культуры. Но если у этих художников архетип рождается из краски и из движения акриловой струны, то у Литвинова он вырастает из света, из преломления луча в гранях камня, из игры матовой и полированной поверхности, из оптики, превращённой в язык искусства.

Но Литвинов – не единственный мастер, кто сегодня превращает огранку минералов в художественный язык. Русская школа художественной огранки, сложившаяся в последние 30 лет, дала целую плеяду огранщиков, каждый из которых нашёл свой путь к архетипу через игру света на гранях драгоценного камня. И среди них есть ювелиры, чьи работы тоже представлены на выставке. 

Станислав Юрьевич Соболев прежде чем прийти к огранке, много лет занимался торговлей драгоценными камнями, и это дало ему глубокое знание материала,
без которого невозможна авторская огранка. Ювелиру нужно не просто видеть камень, необходимо чувствовать его природу и его характер. Для Соболева огранка –
не самоцель, а способ раскрыть то, что уже заложено в минерале. В 2023 году он получил Гран-при конкурса «Современное наследие России» за работу «Сердце императора» – огранку красно-пылающего граната-альмандина, воплощающую державную мощь и преданность родной земле в одном образе, который проступает
из глубины камня через преломление света. В коллекции «Путь крестоносца», исполненной в жёлтых фианитах, Соболев обращается к средневековому архетипу воина-паломника. Жёлтый свет камня становится солнечным светом пути, а каждая авторская огранка, как и прежде у мастера, несёт собственный символ. В этом слышится рериховское понимание рыцарства как служения, но не мечом, а духом, когда путь воина есть одновременно путь к свету, рыцарь духа идёт за знаменем мира и красоты, как крестоносец шёл за крестом. Путь крестоносца у Соболева читается именно так,  не как военный поход, а как паломничество души, идущей навстречу свету. И в других его коллекциях – «Мандалы», «Пояс Ориона», «Сказочные цветы» – за виртуозностью исполнения стоит идея, за блеском драгоценного минерала – архетипичный образ, который мастер раскрывает через свет.

Другой ювелир – Наталья Григорьевна Саморукова, единственная в мире женщина-мастер огранки, взявшая Гран-при на международном конкурсе в Гонконге в 2012 году. Она приходит к архетипу не благодаря философии, а через форму цвета и его геометрию, через то, как лепестки расходятся от сердцевины, и эта структура оказывается единой для хризантемы и мандалы, для розы и солнечного круга. Её прославленная «Хризантема» – винный топаз, где цветок рождается не рисунком граней, а игрой света, многократно отразившегося в глубине камня. Он не нанесён снаружи, а проступает изнутри, не высечен резцом, а раскрывается сам – из природы кристалла. Жюри поразилось тому, как топаз словно расцвёл изнутри, будто в холодный минерал посадили живое растение. Воспроизвести эту работу с тех пор не смог никто. В 2017 году камень передали Гохрану России как знак высших достижений отечественного мастерства, и он вошёл в экспозицию Алмазного фонда. Топаз «Хризантема» – это не просто технический триумф ювелирного искусства, это ещё и обращение к древнему образу солнечного цветка, который в дальневосточной культуре символизирует долголетие и благородство. Не случайно здесь снова вспоминается Рерих, который всю жизнь искал в цветке отражение вечного, духовного начала мира. Для него цветок был образом расцветающей души, Красоты, рождающейся изнутри, как свет в глубине кристалла.
Дмитрий Владимирович Саморуков, – мастер совсем другого склада и темперамента. Он носит звание Гранд-мастера Американской гильдии огранщиков, Мастера Русской гильдии, награждён тремя орденами Мемориального фонда Карла Фаберже, состоит действительным членом Европейской академии естественных наук. Произведения Саморукова пополнили собрание Гохрана, сам он выиграл гохрановский конкурс 2016 года и стал призёром на международных состязаниях в Австралии, Гонконге и США. Свой творческий метод он обозначает как «символический динамизм». Каждый камень у него предстаёт не застывшей сценой, а имеет развивающийся сюжет. Грань за гранью огранка разворачивает перед зрителем историю, подобно тому как плёнка прокручивает кадры в кинопроекторе. Ключевое произведение мастера – цикл «Путь Спасителя», состоящий из 8 фианитов. Каждый кристалл посвящён одному из событий земного пути Христа: Благовещению, Рождеству, Крещению, Преображению, Распятию, Вознесению и Троице. Верх камня – область небесного мира, низ – область земного, и событие совершается между ними, зеркально повторяясь в гранях. Рерих же. всю жизнь писал о единстве земного и небесного, о том, что небесное не отделено от земного, а проступает сквозь него, как свет сквозь гранёный камень. Грани камней Саморукова говорят о той же логике мироздания, верх и низ камня соединяются в одной точке, как небо и земля, и в этой точке совершается чудо. Каждый его кристалл – это не просто иллюстрация священного события, а место встречи двух миров.
Одной из самых необычных и сложных работ Саморукова является подвеска «Жёлудь». Она соединяет жемчуг и гранат в единую конструкцию и отсылает к архетипу семени – крохотного зерна, что таит в себе силу будущей жизни могучего дерева. Объединённые белый жемчуг и тёмный гранат при этом воплощают идею двух природ, двух начал и тоже являют древний символ: единство, рождающееся из противоположностей и дающее начало новой жизни.

Совсем иной масштаб – у екатеринбургского мастера Владимира Аркадьевича Силина. Он работает с крупными кристаллами, которые называет «самодостаточным материалом», которые требуют своего подхода, своего инструмента и своего языка. Камень у него не фон для образа, а сам является и формой, и содержанием. Сам ювелир зовёт свои работы «питомцами»,  в этом чувствуется отношение человека, для которого каждый камень – живое существо, с собственной историей и нравом. Для больших минералов кварцевой группы, не укладывавшихся в стандартные схемы, Силин построил станок для «внутренней огранки» – особого приёма, при котором грани уходят вглубь кристалла, создавая заглублённые углы, немыслимые в классической огранке. Камень перестал быть плоско-гранёным объектом и превратился в объёмную скульптуру света: лучи проходят внутри, как по лабиринту, отражаясь от поверхностей, спрятанных в геометрии кристалла.

«Пентаграмма» Силина – огромный горный хрусталь весом 1470 каратов, сияющий ледяным светом и скрывающий в себе пятилучевую звезду, – один из самых универсальных символов человечества. Звезда, скрытая в прозрачной толще хрусталя, проявляется лишь под определённым углом и мерцает мистическим блеском из глубины камня. Его «Орхидея» – не схематический знак цветка, а форма живого утончённого и благородного растения, доведённая до первообраза. Но Силин не вырезает его из камня как скульптуру. Он создаёт грани так, что свет, проходя через них, сам складывается в лепестки. Цветок не вырезан, он рождается из света. Это не декор,
а философский образ, воплощённый в минерале.

Отдельная фигура в этой плеяде ювелиров – Анатолий Олегович Сысоев, мастер, работающий в основном с крупным природным уральским кварцем весом от 300
до 1300 карат. Его огранки выстраивают не художественные сцены, а архитектуру: гиперкубы, звёзды, кристаллические решётки, проявленные из недр камня сложнейшими огранками. Такие работы нельзя рассмотреть с одного взгляда и под одним углом, они рассчитаны на движение зрителя и смену света. Камень нужно обойти, как здание или горный склон, тогда с каждым шагом перед глазами будут открываться новые образы, спрятанные в отражениях граней. Здесь снова возникает рериховская нота: Рерих всю жизнь поклонялся кристаллу и горному миру, где камень хранит память Земли, а свет, пойманный в гранях, становится мыслью, обращённой
к небу.

Таким образом русская школа художественной огранки складывается в единое явление, у которого есть общий корень, где камень рассматривается как носитель архетипа и глубинного смысла. Мастера разные, пути разные, материалы разные, но во всех случаях работает один и тот же принцип: образ не наносится на поверхность, а проступает изнутри, не вырезается, а выводится гранями, не сочиняется, а обнаруживается. И в этом их глубокая связь с традицией – традицией видеть в камне не материал, а послание.

Нить и грань, шприц и станок, акрил и самоцвет – инструменты разные, но результат один: зритель сталкивается не с декорацией, а с архетипом, который узнаётся на уровне подсознания, так как все эти формы родились задолго до кисти, холста и ограночного станка. Они родились еще при первых попытках человечества осознать устройство мира. И с тех пор они не исчезают, а переходят из эпохи в эпоху, из материала в материал, из рук в руки. Меняется резец, меняется камень, меняется зритель, но узнавание остаётся. Человек смотрит и чувствует, что уже видел это – не глазами, а сердцем. Архетип не стареет, потому что не принадлежит ни одному времени. Он просто ждёт нового мастера, который снова сделает его видимым. Сам Рерих был художником именно таких переходящих символов. Его «Матерь мира», его горные вершины, его знамя и цветок не принадлежали одному сюжету, а читались как знаки, знакомые каждой культуре, от буддийского Востока до христианской Руси. Он понимал, что мандала, круг солнца или поднятая рука защитника говорят на одном языке у всех народов, и потому его живопись узнают мгновенно, как узнают древний символ. В этом смысле многие современные мастера наследуют Рериху не как художники его школы, а как продолжатели его символической традиции, создающие те же вечные образы, но не краской, а в акриле и минерале.

  Лезина Юлия Валерьевна

Сотрудница научно-просветительского отдела Государственного Эрмитажа