Выставка "Хрупкая красота цветка"

Лезина Юлия Валерьевна
Сотрудник научно-просветительского отдела Государственного Эрмитажа, специалист по Дальнему востоку, Китаю и Японии
Выставка «ХРУПКАЯ КРАСОТА ЦВЕТКА» открывается в год 25‑летия подписания Договора о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве между Российской Федерацией и Китайской Народной Республикой и 30-летия установления российско-китайского партнёрства и стратегического взаимодействия.

И это возможность ещё раз вспомнить о том, что на протяжении веков связывало две культуры глубже любых политических соглашений: чувство прекрасного, внимание к природе, умение видеть в малом отражение большего. Именно эти начала, укоренённые в обеих культурах, и составляют сюжет выставки.

На выставке представлены работы китайского мастера и российских художников, работающих с керамикой, живописью на шёлке, вышивкой и флорентийской мозаикой. Их объединяет один мотив - красота природного мира. Цветы, птицы, животные, насекомые, тончайшие состояния растительного мира - всё это становится здесь не просто темой, а способом постижения природной гармонии и порядка.

Китайская культура веками учила видеть в природе не просто окружающий мир, а образ Вселенной, в котором каждое явление исполнено внутреннего смысла: одна ветка могла стать целым миром, один цветок - поводом для размышления о красоте и природе человека. Цветущая слива могла стать образом стойкости, хризантема - знаком благородства, а лотос - символом чистоты, поднимающейся над обыденностью. Природа в китайском искусстве - не декорация, а особое пространство, где малое способно раскрывать большое, а мгновенное указывать на вечное.

Русская художественная школа отвечает на это собственным, не менее глубоким переживанием природы. Ей свойственны лиричность и внимание к изменчивым состояниям мира: утренняя тишина, предгрозовой свет, прозрачность осеннего воздуха, мягкость первого снега. Природа в русском искусстве почти всегда эмоциональна. Пейзаж редко бывает просто фоном: художники видели в природе не только мотив, но и состояние души.

При всём различии взглядов на мир и в китайской, и в русской традиции искусство рождается из созерцания - медленного, сосредоточенного, не терпящего суеты. Эти два голоса звучат по‑разному, но говорят об одном - о красоте живого мира и о способности человека её понимать.

Одним из самых выразительных воплощений такого понимания прекрасного в китайской традиции стало искусство кэсы. Кэсы (缂丝, буквально «резаный шёлк») - это древняя китайская техника узорного шёлкового ткачества, в которой изображение формируется не на поверхности готовой ткани и не средствами вышивки, а непосредственно в процессе переплетения нитей основы и нитей утка. Цветные нити утка прокладываются вручную, строго в пределах заданного рисунка, и возвращаются обратно у границы каждого цветового фрагмента, не проходя через всё полотно. Между соседними цветовыми участками остаётся тончайший просвет, из‑за которого готовая поверхность выглядит так, словно изображение вырезано из кусочков шёлка.

Кэсы принадлежит к числу древнейших техник китайского шёлкового ткачества. История кэсы насчитывает около четырнадцати столетий. Возникновение техники относится к эпохе Тан (618–907), а наивысший расцвет пришёлся на эпоху Сун (960–1279), когда сформировалась школа мастеров, поднявших кэсы до уровня высокого искусства. Именно в этот период мастера кэсы сознательно обращаются к живописи как к образцу. Они не просто воспроизводили мотивы цветов, птиц и пейзажей, они стремились передать сам дух живописного свитка - мягкость тональных переходов, характер линии, глубину пространства. Ткачество в сунский период начинает говорить на языке изобразительного искусства, не переставая при этом оставаться ремеслом. Это сближение определило дальнейшую судьбу кэсы и закрепило за этой техникой статус искусства, а не только дорогой ткани.

Исключительная трудоёмкость и длительность изготовления определили восприятие кэсы как одной из самых дорогих техник в китайской традиции. Не случайно в Китае закрепилась поговорка «Цунь кэсы - цунь золота» (一寸缂丝一寸金), отразившая представление о баснословной стоимости и трудоёмкости этой техники.

Кэсы по праву стоит в одном ряду с фарфором, лаком и резьбой по нефриту как одно из высших достижений китайской культуры и ремесла. В 2006 году это признание было закреплено официально: техника вошла в Государственный список нематериального культурного наследия КНР, а в 2009 году - в Репрезентативный список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО.

Но на сегодняшний день это искусство переживает непростой период. В Китае насчитывается менее 200 мастеров, владеющих этой техникой, а их средний возраст приближается к 60 годам. Такое положение объясняется не утратой интереса к кэсы, а сложностью вхождения в профессию. Освоение техники требует многолетнего обучения, а создание даже небольшой работы занимает месяцы, а то и годы кропотливого труда.

На этом фоне деятельность ШЭНЬ ХУН (沈红, Shěn Hóng) - мастера, посвятившей кэсы 37 лет жизни, - обретает особое значение. Её путь начался с глубокого профессионального изучения истории и технологии текстиля, поэтому в своих работах она соединяет мастерство ткача с взглядом исследователя. Главной своей задачей Шэнь Хун считает воссоздание произведений сунских мастеров, чтобы восстановить те приёмы, с помощью которых художники древности добивались выразительности линий и глубины цвета.

Работа в технике наложения разнообразных стежков послойно позволяет ей выстроить тончайшие тональные переходы от светлого к тёмному и добиться не только иллюзии объёма, но и передачи фактуры любой поверхности - от грубой коры дерева до изменчивого отражения в воде. Тёмные перья с переливами изображаемых ею трясогузок вытканы длинными и короткими стежками. Ряды стежков разного цвета ложатся рядом, частично накладываются друг на друга, и благодаря этому цвет постепенно сгущается или светлеет, без резких границ, как в живописи. Сверкающая спинка стремительно скользящей рыбы и полупрозрачные креветки, замершие среди стеблей, вытканы нитями такой тонкости и такого нежного перехода цвета, что изображение перестаёт читаться как тканое. Поверхность кажется влажной, пронизанной светом и мерцанием, той средой, в которой живут эти существа.

Растительный мир Шэнь Хун передаёт с той же чуткостью. Лепестки цветов она создаёт приёмом, при котором цвет не ложится ровным слоем, а постепенно светлеет и словно истончается к краю лепестка. Именно так рождается ощущение живого лепестка, воздушного и невесомого, будто подсвеченного изнутри. Там, где нужно показать плотную фактуру, мастер обращается к скрученной двуцветной нити, соединяющей в себе два оттенка сразу. Так рождается кора старых деревьев или увядающий лист, в котором зелёное незаметно переходит в жёлтое.

При этом Шэнь Хун не ограничивается только приёмами ткачества. Там, где необходимо усилить глубину тени или высветлить блик, она вводит лёгкую тонировку тушью и красками. Но краска вводится настолько деликатно, что не спорит с цветной нитью, а лишь делает цвет глубже, а переходы тона - богаче. Удивительные осенние листья, тронутые ржавчиной и багрянцем, возникают именно на пересечении этих двух языков - тканого и живописного. Стежки передают цвет от глубокого к светлому, а лёгкая тонировка усиливает ощущение увядающей природы на холодном осеннем ветру. Листья лотоса, влажные, с бликами, вытканы шёлком так, что кажутся только что поднявшимися из воды. А когда нужно передать мерцающую влагу или глубину тени, мастер добавляет лёгкий цвет, чтобы лист засиял, как после дождя. Работы Шэнь Хун никогда не выглядят застывшими: каждая шёлковая нить передаёт то, что труднее всего поддаётся изображению, - свет и движение. Граница между двумя видами искусства в её работах почти исчезает: шёлк и краска говорят одним языком.

Тот же синтетический подход - на стыке живописи и текстиля - отличает творчество Марии КОРОЛЕНКО, художника‑реставратора по тканям в Государственном музее‑заповеднике «Петергоф». В своих авторских произведениях она соединяет живопись минеральными пигментами и драгоценными камнями на клеевой основе с вышивкой гладью. Её профессиональный опыт реставратора, ежедневно соприкасающегося с историческими тканями, сформировал собственный художественный язык и воспитал в ней особую чуткость к материалу, из которого создаётся произведение.

Как и Шэнь Хун, Мария Короленко работает на пересечении техник. Пигменты для своих работ Короленко получает сама, вручную растирая природные и драгоценные камни в мельчайший порошок. Это даёт не только необычайно яркий, звучный цвет - глубокий и насыщенный, какого трудно добиться фабричной краской. Поверх живописи ложится вышивка гладью: бабочки с переливчатыми крыльями вспыхивают на ткани объёмными цветовыми пятнами. Кажется, будто они вот‑вот сорвутся с ткани и продолжат свой полёт над цветами. Обращение к образу бабочки тесно связано с китайской изобразительной традицией. В её символическом языке бабочка прочно связана с представлениями о любви, лёгкости и женственности. А парные бабочки, порхающие над цветами, издавна служили пожеланием счастливого супружеского союза. Круглая форма панно, к которой обращается мастер, тоже отсылает к восточной культуре. Этот силуэт напоминает круглые веера, которыми когда‑то обмахивались китайские красавицы. Веер соединял в себе бытовое и поэтическое, будучи одновременно и предметом обихода, и знаком изящества и женской грации. Произведения Марии Короленко не являются ни подражанием, ни стилизацией. Они представляют собой личное переживание тех же мотивов, что звучат в традиционной китайской живописи, - любовь, женственность, красота мгновения.

Ещё одна грань разговора о красоте природы - флорентийская мозаика. Этот вид мозаики, к которому обращается мастерская Андрея БЕЛЯКОВА под руководством Анны ГОРБАТОВОЙ, - одно из самых изысканных и трудоёмких искусств в европейской истории. Оно родилось в Италии в XVI веке, в эпоху Возрождения, под покровительством семьи Медичи. Мастера Флоренции стремились создавать картины не красками, а цветным камнем - тонкими пластинами минералов, которые подгонялись друг к другу с такой точностью, что возникала иллюзия живописи.

Мастерская Андрея Белякова продолжает эту традицию, перенося ренессансную эстетику на богатейшую палитру российских самоцветов. Основанная геологом в 1993 году, за три десятилетия она довела технику каменной инкрустации до уровня, сопоставимого с лучшими историческими образцами. Представленные работы обращены к классическому для этого жанра мотиву - ботанической миниатюре. Живые цветы недолговечны; в камне они обретают бессмертие.

Каждое такое произведение является сложнейшим пазлом из природных камней, в котором рисунок минерала диктует форму, а рука мастера лишь выявляет скрытый в нём узор. Нежность лепестков рождается из тонкой игры оттенков на поверхности агата и кахолонга, глубина зелени и стеблей собирается из прожилок уральской яшмы и малахита. Мастера не спорят с материалом, они ищут в узорах минерала сам образ цветка, уже как будто заложенный в нём природой. Среди мотивов, к которым обращается Анна Горбатова, - ирисы, пионы, хризантемы, насекомые, перья павлина. Это те же образы, что звучат и в китайском искусстве, где цветок предстаёт символом красоты и быстротечности, бабочка - знаком счастья и любви, а перо павлина - знаком царственного великолепия. Заключённые в форму медальонов для серёг, медальонов и циферблатов, эти миниатюры кажутся почти невесомыми, хотя рождены из цветного камня. В руках художника твёрдый материал становится нежным цветком, чья красота уже не зависит от времени.

Тему ботанической красоты продолжает в своих фарфоровых произведениях петербургский мастер Эля ЛАЗАРЕВА. Художница принципиально отказывается от фабричной штамповки, выбирая путь кропотливой ручной лепки. Вылепленные вручную прозрачные лепестки, прихотливые стебли и бутоны цветов на стенках её ваз проходят многократный обжиг, в котором тончайшая глина может в любой момент треснуть. Среди мотивов, к которым обращается художница, особое место занимает пион: его пышная форма и множество лепестков требуют от фарфориста предельной точности. Мастер соединяет разные материалы: тонкий костяной фарфор делает лепестки полупрозрачными, почти дышащими, а цветные фарфоровые массы, замешанные вручную, создают нежный цвет фона ещё до обжига. В результате исчезает обычная для фарфора статичность формы, и кажется, что цветы только что распустились и готовы затрепетать от лёгкого дуновения ветра. Асимметрия, природная фактура и мягкая, перетекающая пластика форм, близкая эстетике ар‑нуво, создают ощущение, будто холодный материал обрёл живую природу растения.

Тема фарфорового цветка продолжается в творчестве Ольги Андреевской - художника, которая подходит к керамике с пластическим, скульптурным мышлением. Ольга АНДРЕЕВСКАЯ активно работает с цветными керамическими массами и глазурями. В её палитре нет кричащих оттенков, но есть благородная глубина и сложные переливы, которые подчёркивают каждый изгиб формы. Отдельное место в её практике занимают белые фарфоровые цветы, которые она использует и как рельефный декор на керамике, и как самостоятельные арт‑объекты. В этих вещах природный мотив словно освобождается от утилитарной функции и становится чистой скульптурой. Лепестки не выглядят застывшими: в их изгибах сохраняется та мягкая, текучая пластика, которая свойственна живому цветку.

Сходный интерес к возможностям цветных фарфоровых масс отличает и Татьяну ЛЕВЧЕНКОВУ. Она смело экспериментирует с пигментами, глазурями и золочением. Цвет в её работах не декоративный: он проявляет свою эмоциональную природу, которая раскрывается от едва уловимой нежности до глубокого, драматического напряжения. Цвет меняется, живёт, дышит, вступает в диалог с формой и передаёт то утреннее тепло, то вечернюю прохладу. Излюбленной формой художницы становится маскарон - мотив, восходящий к европейской архитектурной традиции.

Иное звучание фарфора представляют работы Ольги НОВИКОВОЙ. В её произведениях природа будто лишается цвета, но сохраняет естественность линий и органическое начало. Мастер работает с редкой и капризной керамической массой - фарфором «Париан», изобретённым в Англии в XIX веке и названным в честь греческого острова Парос, где добывали лучший мрамор для античных статуй. Этот неглазурованный бисквитный фарфор отличается тонкостью и полупрозрачностью: благодаря этому стенки ваз и лепестки цветов мягко пропускают свет, создавая ощущение, будто вещи сделаны из застывшего воска или тончайшего льда. Отказ от блестящей глазури обнажает благородную матовую фактуру этого материала. В рельефном панно «Ундина» флористика соединяется с пластикой человеческой фигуры. Из хаоса белоснежных фарфоровых волн и лепестков и бутонов проступает хрупкий силуэт девушки - мифического духа воды. Создание такого тонкого рельефа требует от мастера ювелирной работы и выверенности каждого движения, так как «Париан» даёт сильную усадку в печи, из‑за чего лицо и вся фигура могут легко деформироваться. Но в руках Ольги Новиковой материал подчиняется замыслу и превращается в невесомое кружево. Она смело вплетает цвет в свои работы, и, как правило, он служит фоном для изысканных цветочных композиций. Это застывшая поэзия, в которой старинные британские традиции соединяются с современным авторским видением природной красоты.

Так в одном пространстве сходятся шёлк, камень и фарфор. И хотя материалы и техники различны, за ними стоит общее чувство - любовь к живой природе, уважение к материалу и стремление удержать красоту, которая не остаётся с нами надолго. Эта выставка о том, что подлинное мастерство не знает границ и не требует перевода. Оно говорит на языке цвета, формы, фактуры и света. Выставка создаёт пространство, в котором китайская техника кэсы, флорентийская мозаика, фарфоровая пластика и живопись на шёлке существуют как части одного разговора - о природе, красоте и рукотворном мастерстве. И в этом разговоре разные культуры не спорят, а слышат и дополняют друг друга.

Лезина Юлия Валерьевна

Сотрудник Научно-просветительного отдела Государственного Эрмитажа