Синтез традиций Востока и Запада в современном ювелирном искусстве. Гильошированная эмаль и лаковая миниатюра в работах L&Si

Современное ювелирное искусство нечасто рождает подлинные технологические новации, чаще мастера виртуозно варьируют приёмы, отточенные поколениями предшественников. На этом фоне особенно заметен прорыв творческого тандема Виктории Синельниковой и Алексея Лавлинского, основателей марки L&Si. Им впервые в мире удалось соединить то, что прежде существовало в параллельных вселенных: лаковую миниатюру маслом, наследующую традициям федоскинской школы миниатюрной живописи, и горячую эмаль по гильошированной серебряной поверхности. Результатом стали две камерные работы - чехлы красного цвета для зажигалок «Первый смех персика» и «Китайская вишня», в которых технологическая дерзость соединена с тонкой восточной образностью.
Соединение горячей эмали и лаковой миниатюры представляет собой технологический прорыв прежде всего из‑за несовместимости температурных режимов. Горячая эмаль требует обжига при 800-850°C, так как только при этих температурах стекловидная масса вплавляется в серебряную основу и обретает прочное сцепление с металлом. Лаковая миниатюра, напротив, выполняется масляными красками и покрывается органическими лаками, которые при нагреве выше 200-300°C необратимо выгорают, меняют цвет и отслаиваются. Разрешить это противоречие дуэту L&Si удалось благодаря строго выстроенной последовательности операций: Лавлинский создаёт полностью готовую гильошированную основу, покрытую эмалью, уже прошедшую высокотемпературный обжиг, а Синельникова наносит живопись по обожжённой эмали и закрепляет изображение акриловым лаком.
Техника гильоширования - нанесение на металл тонкого гравированного узора из волнообразных или пересекающихся штрихов - в европейской практике оформляется в XVII веке во Франции. Роскошные эмали на гильошированном фоне быстро завоевали популярность среди европейской и русской аристократии. В России эта традиция получила новое звучание благодаря фирме Фаберже.
Как отмечается в исследовании Л. К. Кузнецовой «Петербургские ювелиры XIX - начала XX веков» эмальерной мастерской фирмы Фаберже руководил Н. А. Петров с 1885 по 1917 год, разрабатывавший новые составы эмалей и экспериментировавший с режимами обжига. Каждый новый состав эмали рождался в результате кропотливых опытов Петрова. Именно благодаря его изысканиям гильошированная эмаль стала одной из визитных карточек изделий Фаберже. Изысканное сочетание тончайшей гравировки и переливов эмали, меняющихся в зависимости от освещения, создавало особый эффект игры света. Узнаваемый и неповторимый стиль эмалей Фаберже во многом был заслугой Н. А. Петрова.
Примечательно, что сходная эстетика и технология развивались параллельно в Японии эпохи Мэйдзи (1868–1912). Японские мастера пришли к сходной идее независимо. Они использовали технику, по сути аналогичную гильошированной эмали: прозрачное покрытие наносилось на рельефный металл, создавая игру света и цвета. В европейской традиции такой подход известен как basse-taille («низкий рельеф») - техника, зародившаяся ещё в XIII веке в Италии, а в XVII веке пережила новый расцвет, её стали активно использовать для украшения карманных часов, шкатулок и других ювелирных изделий. Ключевое различие состояло в способе создания рельефа. В Японии преобладала ручная гравировка, требующая исключительного мастерства и терпения, тогда как в мастерской Фаберже узор формировался машинным способом (гильошированием), что позволяло добиться высокой точности и повторяемости рисунка. Тем не менее, и в том, и в другом случае итоговый эффект был схож: свет, преломляясь в слоях эмали и отражаясь от рельефа, создавал изысканную игру оттенков. Таким образом, несмотря на географическую и культурную дистанцию, мастера разных стран пришли к единому художественному решению - использованию прозрачности эмали для подчёркивания рельефа и создания сложной игры света.
В традиционной японской художественной практике эта технология известна под термином «акасукэ», что буквально означает «прозрачно-красный». На Западе этот изысканный оттенок красной эмали обрёл новое, образное имя - «голубиная кровь». Название, вдохновлённое редчайшими рубинами с пурпурным отливом, как нельзя лучше передаёт исключительную глубину тона и кристальную прозрачность цвета, покорившего европейских ценителей. Произведения с эмалью акасукэ по праву занимают место в крупнейших мировых собраниях, включая коллекцию Нассера Д. Халили, подробно описанную в каталоге «Enamels of the World» 2009 года.
Как отмечает А. И. Цирефман в каталоге «Совершенство в деталях. Искусство Японии эпохи Мэйдзи», приуроченном к одноимённой выставке в Государственном Эрмитаже (2016-2017), техника акасукэ возникла в 1880 году благодаря мастеру Ота Дзинноэй. Она представляет собой разновидность томэйю‑сиппо («прозрачной эмали»), позволяющей свету проникать до самой основы изделия. Тонкий слой ярко‑красной эмали, нанесённый на искусно гравированную металлическую поверхность, словно оживлял узор. Свет проникает сквозь полупрозрачное покрытие, отражается от углублений гравировки и создаёт завораживающую игру оттенков от глубокого бордового в до огненно‑алого.
Глубокий красный цвет эмали достигается за счёт включения в стекломассу мельчайших частиц золота. В европейской традиции подобный состав известен под названием «пурпур Кассиуса» - по имени немецкого алхимика Андреаса Кассиуса, открывшего этот метод в XVII веке. Коллоидная природа состава и история применения детально рассмотрены в фундаментальном обзоре американского химика Джона Туркевича. Золотые частицы, равномерно распределенные в толще стекломассы, создают насыщенный рубиново‑красный цвет с едва уловимым пурпурным отливом, недостижимый при использовании традиционных пигментов. Оксиды металлов давали более тусклые и менее насыщенные оттенки, а органические выгорали при обжиге. Полученное таким способом стекло или эмаль получили название «золотой рубин», подчёркивающее, что драгоценный металл действительно становится источником цвета по глубине и прозрачности сравнимого с оттенком лучших рубинов.
Именно благодаря знакомству с европейскими технологиями японские мастера смогли освоить и усовершенствовать эту сложную рецептуру. Ключевой фигурой в переносе европейских эмальерных технологий на японскую почву стал немецкий химик Готфрид Вагнер (1831-1892). Приглашённый правительством Мэйдзи для модернизации промышленности, он прибыл в Японию в 1868 году и в течение нескольких десятилетий консультировал различные мастерские. Благодаря его работе японские эмальеры смогли довести свои техники до высочайшего уровня, в том числе освоить и развить технологию акасукэ.
Стоит отметить, что выбор материала основы в изделиях с эмалью напрямую зависел от их класса. Еще в 1911 году профессор Харада Дзиро опубликовал статью в британском журнале «Studio: International Art», который в тот период считался одним из ведущих мировых изданий по искусству, и в ней отметил, что для большинства изделий с непрозрачной эмалью использовалась медная основа - доступный материал, позволявший массово производить выразительные предметы. В то же время серебро применялось исключительно для создания вещей более высокого класса, рассчитанных на взыскательную аудиторию и подчёркивающих статус владельца. Особенно эффектно прозрачная эмаль смотрелась на серебряной или посеребренной основе: гравировка просвечивала сквозь стекло, усиливая глубину и игру цвета.
Эта технологическая и эстетическая традиция легла в основу подхода Алексея Лавлинского к созданию серебряных чехлов L&Si. Для чехлов L&Si Алексей Лавлинский выбрал волнообразный гильошированный мотив - динамичный, ассоциирующийся с водой и течением времени.
Серебряный же кантик чехлов украшен геометрическим узором, напоминающим меандр и свастический орнамент. М. Е. Кравцова в труде «История искусства Китая» 2004 года прослеживает истоки подобных орнаментов до керамики неолитической культуры Яншао (V-III тыс. до н. э.). На сосудах этой культуры встречаются узоры из сплетённых лент, волнистые линии, сетки, зигзаги и свастические элементы, имитировавшие плетение корзин и связанные с солярной и благопожелательной символикой. Со временем эти мотивы переходят в резьбу по дереву, лаковые изделия и декор мебели эпох Мин и Цин. В одном предмете у L&Si таким образом встречаются два типа узора: волнистые линии на корпусе, покрытом эмалью, и строгий геометрический кантик. Текучесть и статика, природная стихия и человеческий порядок вступают в диалог, что можно интерпретировать через призму традиционной китайской философии инь и ян. Волнистый орнамент, ассоциирующийся с водой и природными формами, представляет инь (пассивное, природное начало), тогда как геометрический узор, построенный на симметрии и ритме, выражает ян (активное, рациональное начало). Их композиционное единство демонстрирует принцип гармонии противоположностей, характерный для восточного эстетического мировоззрения.
Эмаль в изделиях L&Si - не просто основа для узора, она становится холстом, на котором разворачивается живописная история. Сочетание гильошированного орнамента и живописи - это синтез двух техник, усиливающий художественный эффект.
Виктория Синельникова, выпускница Федоскинского училища и мастер, отточивший своё мастерство на Федоскинской фабрике миниатюрной живописи, вдохнула новую жизнь в классическое федоскинское «письмо по сквозному» - уникальную традицию русской лаковой миниатюры, сложившуюся в конце XVIII века в селе Федоскино. В традиционной технике масляные краски наносятся на светоотражающую подложку - металлический порошок, сусальное золото, поталь или перламутр. Эти материалы просвечивают сквозь прозрачные лессировочные слои, придавая изображению глубину и эффект внутреннего свечения. Способность масляных красок пропускать свет при лессировке — одна из ключевых особенностей федоскинской школы, отличающая её от других русских лаковых промыслов, где используется темпера. В работах Синельниковой роль традиционной светоотражающей подложки выполняет уже не перламутр и не сусальное золото, а сама эмаль с гильошированным узором. Тончайшие слои масляной живописи наносятся прямо на стекловидную поверхность. Благодаря сложной фактуре основы свет отражается особым образом, создавая игру бликов и теней. Это потребовало от художницы не только виртуозного владения кистью, но и разработки особого связующего состава, обеспечивающего надёжное сцепление красок с гладкой эмалью без потери её блеска. В результате традиционная федоскинская подложка уступает место ювелирной эмали: живопись не закрывает драгоценную основу, а вступает с ней в диалог. Гильошированный узор и цвет эмали читаются сквозь живописный слой, создавая ощущение глубины и эффект «подсветки изнутри»
В двух чехлах для зажигалок L&Si особенно ярко проявляется обращение к восточной поэтике через выбор сюжетов. Но возникает вопрос: почему российские ювелиры, работая в технике, связанной с японской эмальерной традицией, обращаются к китайской иконографии и при этом дают своим произведениям имена японских сезонов?
Ответ кроется в долгой истории европейского восприятия Востока - традициях шинуазри (XVII век) и японизма (XIX век), которые формировали образ Востока как единого культурного пространства. Шинуазри, возникший в XVII веке под влиянием китайского фарфора и лаковых изделий, достиг расцвета к середине XVIII века. Это была европейская фантазия на китайские темы: стиль позволял художникам свободно соединять китайские, японские и индийские мотивы без этнографической точности, создавая обобщённый образ «Востока». Во второй половине XIX века на смену шинуазри приходит японизм, вдохновлённый в основном гравюрами укиё‑э. При этом он сохранял ту же свободу художественного переосмысления: мастера не копировали буквально, а творчески перерабатывали увиденное, адаптируя восточные образы к европейскому вкусу.
В творчестве L&Si эта традиция получает новое развитие: художники сознательно соединяют японскую календарную поэтику и китайскую изобразительную традицию. Так они конструируют целостный художественный образ Востока, не ограничиваясь реконструкцией какой‑либо отдельной национальной культуры.

Название первого чехла «Первый смех персика» отсылает к системе 72 микросезонов традиционного японского календаря. Как отмечает Харуо Сиранэ в фундаментальном исследовании «Japan and the Culture of the Four Seasons», эта система, заимствованная из Китая примерно в VI–VIII веках, стала важной частью японской культурной эстетики и нашла отражение в поэзии, искусстве и повседневной жизни. Китайская система 24 сезонов делила год на крупные отрезки примерно по 15 дней. Японцы, адаптируя её к климату своих островов, разделили каждый период на три, создав 72 микросезона с поэтическими названиями. Микросезон «Момо хадзимэтэ саку», приходящийся на середину марта, буквально переводится как «персик начинает улыбаться». Иероглиф, читающийся сегодня как «улыбаться», изначально имел значение «раскрываться, распускаться», то есть по сути - «цвести». Поэтический перевод «персик начинает улыбаться» основан на древней метафоре, уподобляющей улыбку раскрывающемуся цветку.
Этот календарный образ естественно соединяется с китайской символикой персика. В Китае персик на протяжении веков воспринимается как знак долголетия, бессмертия и удачи. В даосской мифологии персиковые сады богини Си‑ван‑му плодоносят раз в тысячу лет, а человек, вкусивший этих плодов, обретает бессмертие. Изображение чёрного кота под цветущим персиком следует канонам жанра хуаняо («цветы и птицы»). В этой традиции природные мотивы наделяются аллегорическим значением, где каждый элемент несёт в себе скрытый символический смысл. Кот в данной композиции также обретает благопожелательную символику. В китайской культуре слово «мао» («кот») созвучно иероглифу «мао» («почтенный возраст»). Получается изящный образный каламбур: изображение кота становится утончённым пожеланием долголетия. Эта игра смыслов типична для китайской традиции, где омофония часто служит основой благопожелательной символики. В сочетании с персиком кот усиливает мотив долголетия и подчёркивает идею гармоничного сосуществования человека и природы.


Второй чехол посвящён вишне в цвету изображает китайскую красавицу под цветущим деревом. В японской календарной системе вишня следует сразу за персиком. Микросезон «Сакура хадзимэтэ хираку» («сакура начинает распускаться) обычно приходится на конец марта. Здесь особенно заметно различие между китайским и японским восприятием вишни. В китайской поэтической традиции вишня прежде всего связана с плодом: сочные красные ягоды издавна сравнивали с яркими губами красавиц. В романе XIV века «Троецарствие» Ло Гуаньчжуна (пер. В. А. Панасюка, 1954, т.1, гл.8) при описании красавицы Дяо Чань автор использует изысканное сравнение: «Как зрелые вишни, её приоткрытые губки, и зубки под ними горят, как кусочки опала». Этот образ подчёркивает связь вишни с идеалами женской красоты - нежностью, свежестью и привлекательностью. Японская традиция, наоборот, делает акцент на цветке сакуры. Ценность сакуры заключается в её мимолётности, цветение длится считаные дни и потому переживается как особый момент. В японской эстетике эта краткость становится источником особой красоты, воплощая концепцию «моно‑но аварэ» - печального очарования вещей, осознания их бренности. Сакура здесь - не символ плодородия или неизменной красоты, а образ быстротечного прекрасного мгновения, достойного созерцания. На чехле L&Si красавица смотрит именно на цветущие ветви - это мотив любования быстро исчезающим цветением, глубоко укоренённый в японской культуре. Но сама героиня представлена в характерной для китайской живописи композиционной схеме. Её фигура вписана в круглый проём, который в традиционных садах эпох Мин (1368-1644) и Цин (1644-1912) получил название «лунное окно». Окно создает рамку для композиции, эффект картины в картине и композиционную уравновешенность, типичную для классической китайской живописи и декоративно‑прикладного искусства. Исследовательница М. Е. Кравцова в «Истории искусства Китая» прослеживает истоки подобных архитектурных мотивов, связывая их с древними культами луны. В китайской мифологии луна ассоциировалась с иным, сказочным пространством. Согласно легендам, там обитала богиня Чанъэ, а лунный заяц толок в ступке снадобье, дарующее вечную жизнь. Поэтому круглое окно дома, служившее изящной рамкой для природы, символически вводило зрителя в особую зону, где пейзаж преображался в живописный свиток, существующий по законам чудесного. Платье красавицы, ниспадающее широкими складками, струящееся и лёгкое, с глубоким декольте, широкими рукавами и поясом над грудью отсылает к эпохе Тан (618-907) - «золотому веку» китайской культуры, когда женский костюм приобрел невиданную дотоле свободу, а образ прекрасной женщины стал особенно часто появляться в изобразительном искусстве. Таким образом, героиня созерцает цветущие ветви вишни, но ее облик трактован в духе китайской живописной традиции.
Художественный дуэт двух чехлов с образами персика и вишни выходит за рамки простой привязки к календарю. Он выстраивает классическую дихотомию, укоренённую в китайской философии инь‑ян: персик символизирует долголетие и устойчивость (ян), вишня - мимолётность и хрупкость (инь). Эти противоположные начала не конфликтуют, а гармонично дополняют друг друга, формируя целостный образ времени и жизни как единства постоянства и изменчивости, где красота мгновения обретает смысл в контексте вечного.
Чехлы для зажигалок «Первый смех персика» и «Китайская вишня» - не просто прикладные вещи, это манифест технологического новаторства. В них гильоше, горячая эмаль и лаковая миниатюра впервые соединены воедино, вопреки различию температурных режимов. Это поэтический рассказ о времени: персик обещает вечность, словно храня мудрость веков, а вишня напоминает о хрупкости мгновения, о красоте, что расцветает и угасает за считанные дни. Работы Синельниковой и Лавлинского доказывают: подлинное новаторство рождается не из отказа от традиции, а из её вдумчивого переосмысления и смелого синтеза, когда старое обретает новое звучание.
Библиография
1. Кравцова М.Е. История искусства Китая: Учебное пособие. - СПб.: Лань, 2004. - 960 с.
2. Кузнецова Л.К. Петербургские ювелиры XIX - начала XX веков. - СПб.: Нестор-История, 2003. - 320 с.
3. Ло Гуань-чжун. Троецарствие / Пер. с кит. В.А. Панасюка; стихи в обр. И. Миримского. - М.: Гослитиздат, 1954. -Т. 1. - 785 с.
4. Цирефман А.И. Художественные эмали периода Мэйдзи // Совершенство в деталях. Искусство Японии эпохи Мэйдзи (1868-1912). Каталог выставки в Государственном Эрмитаже. Т. 3: Эмали. - СПб.: Чистый лист, 2016. - 208 с.
6. Earle J. Splendors of Meiji: Treasures of Imperial Japan. - St. Petersburg, FL: Broughton International, 2002. - 384 p.
7. Harada J. Japanese Art and Artists of To-day. VI. Cloisonné Enamels // Studio: International Art. - London, 1911. - Vol. 53. - P. 272–280.
8. Shirane H. Japan and the Culture of the Four Seasons: Nature, Literature, and the Arts. - New York: Columbia University Press, 2012. - 336 p.
